Юпитербург и юпитербуржцы

На далеком и холодном Юпитере есть один-единственный город – Юпитербург. Появился он очень давно – однажды все жители огромной планеты сбились в кучу от жуткого космического холода, и им стало так тепло, что они решили больше не расходиться. Поэтому Юпитербург населен очень плотно – люди все время жмутся друг к другу и трутся спинами и боками для создания тепла. Вы спросите, почему же они не построят себе теплые дома? Ну это понятно – для этого нужно разойтись, а это верная смерть. К тому же постоянное трение друг о друга согревает настолько, что о теплых домах никто и не думает. Спят поочередно – на руках у тех, у кого от постоянного трения образуется излишек тепла. Такие люди пользуются особым почетом. Они даже снимают с себя шубы местного юпитерского пошива и укрывают ими спящих, а тем временем переговариваются друг с другом шепотом, попивая душистый чай. Чаем же их потчуют незанятые соседи сзади.

  От постоянного трения друг о друга иногда, конечно, возникают и трения. Те, кто попадает в общий круг с периферии, бывают настолько окоченевшими, что по первости не могут улыбаться при встрече взглядами с соседом по трению. От их суровых лиц несет страшным холодом, и они то и дело бранят теплых сограждан по малейшему поводу. Но на таких никто внимания не обращает. Их стараются быстренько переместить в центр города, где народ настолько горячий, что окоченевшие товарищи теряют злость уже на полпути и начинают весело улыбаться и кружиться в общем коловращении, а иногда даже отбивают такт.

   Танцы там не прекращаются ни днем, ни ночью. Особенно ценится, когда подошедший к тебе сосед приветствовал тебя изящно каким-нибудь новым па. Замечено, что новые па согревают гораздо лучше старых. Если па требует чуть больше места, то соседи немного раздвигаются в стороны, ничуть не опасаясь холода – новое па аккумулирует столько тепла, что всем хватает на полдня.

    Образование в Юпитербурге проходит в исключительно теплой обстановке. Повращаешься среди физиков – и согреешься и горизонты расширишь. Потом глядь – перед тобой уже профессиональный кулинар, сладкий крем с пальцев слизывает. Ты ему, ясно дело, помогаешь. А как иначе? При тесном контакте с лицами разных профессий, знания просто глотаешь. Любимая тема всех школьников и студентов – трение. Многие написали о нем докторские диссертации. Считается, что трение определяет сознание.

   Едят юпитербуржцы все тертое. Излюбленное лакомство – тертый калач. Калач трут на мелкой терке с добавлением тертого ореха. Тертых ингредиентов в Юпитербурге сколько угодно. Особо спортивные граждане устраивают состязания по истиранию продуктов плечами и локтями – двойная выгода!

   Есть у них там особые бабушки – улыбальщицы. От многолетнего вращения в теплой компании они так сияют, что от их беззубых улыбок начинает оттаивать вечная юпитерская мерзлота, поля одеваются оранжевыми цветами, а некоторые люди даже отваживаются загорать, приобретая при этом характерный оранжевый загар в верхней части тела.

   Иногда кому-то становится грустно, и тогда к нему пододвигаются особо теплокровные сограждане. Им, разогретым, очень хочется отдать свой излишек тепла тем, кого коснулся холод внешнего мира. Они берут его в плотное кольцо, обнимают в горячих объятьях и рассказывают ему поочередно сказки. Если сказка не развеселила загрустившего юпитербуржца, ему дают чаю с тахинно-арахисовой халвой и начинают рассказывать новую сказку. Сказки бывают разные. И каждый юпитербуржец – прекрасный рассказчик. В конце концов грустный товарищ слышит историю, от которой ему делается так хорошо, что у него на спине вырастают крылья. И тогда он отрывается от земли и улетает в небо на какое-то время. Весь город в восхищении поднимает глаза и смотрит на него – приобретенное тепло неодолимо тянет его вверх, и он, словно воздушный шар, описывает над океаном улыбок круг почета. Немного поостыв, он, конечно, спускается на землю.

   Время от времени в Юпитербурге устраиваются пиры. День и ночь юпитербуржки, не покладая рук, трут в тарелках будущие лакомства, горячо обсуждая юпитербуржскую жизнь. В пылу жаркой беседы блюда поджариваются намного лучше, чем в печке. Когда лакомства готовы, круг юпитербуржцев смыкается еще плотнее и становится таким плотным, что никто не знает, где кончается он сам и начинается кто-то другой. Становится очень тепло, так тепло, что люди напрочь забывают, что где-то там во внешнем мире есть холод и одиночество. Они с недоумением наблюдают, как с Сатурна к ним прилетают злобные пришельцы, чтобы силой отобрать у них природные ресурсы. Ресурсы отдают без боя и приветливо зовут окоченевших соседей по галактике в свой тесный круг. Те недоуменно смотрят квадратными глазами, качают продолговатыми головами, скривляют свой вертикальный рот и улетают на свой облачный Сатурн. А юпитербуржцы продолжают теплые беседы, вращаясь в танце, смотря друг другу в глаза, кормя друг друга тахинно-арахисовой халвой и прочей тертой снедью. «И как же так получилось, – думают они вслух, – что во всей вселенной никто, кроме нас, не научился спасаться от холода?»

   -Тоже мне знатоки, – со смехом ответил им как-то один сатурнянин, добывавший неподалеку железную руду вахтовым методом. – Дома надо строить, да топливом запасаться. Вот и не замерзнешь. – А  сам трясется как лист осиновый.

   И вот тут как раз один увлекшийся полетом юпитербуржец схватил за руку этого сатурнянина и утянул его за собой в небо для небольшой прогулки. А потом как опустит его в центр горячего юпитербуржского круга. Тот опешил, конечно, от неожиданности, да деваться некуда – кругом народ. Пришлось со всеми обниматься да раскланиваться. А к концу процесса так он пообтерся и раздухорился, что и уходить не захотел.

- Как же так? – спрашивают его юпитербуржцы, – у тебя ведь дома тепло и уютно!

- Тепло-то тепло, – отвечал сатурнянин – да только согрелся я у вас впервые в жизни.

  Одна старушка-веселушка на эти слова так тепло улыбнулась ему всем своим беззубым ртом, что от счастья сатурнянин задрожал всем телом, издал ликующий вопль, а потом, точно ракета, взмыл в небо, описал изящный круг над ошеломленной толпой и исчез в безвоздушном пространстве. Долго смотрели в небо пританцовывающие юпитербуржцы. И только самым остроглазым из них показалось, что через несколько мгновений облачные кольца Сатурна дрогнули и скривились в вертикальной сатурнянской улыбке. И на Сатурне с той поры стало теплее. Только не думайте, что это объясняется наступлением сатурнянской весны – все юпитербуржцы знают, что настоящая весна наступает лишь тогда, когда кто-то, стоящий рядом, коснулся тебя своим теплом. 

Робкая тайна

Как-то раз в лесу остановился от характерного царапающего звука где-то слева. В полуметре от меня вверх по сосне влетала белка, издавая испуганный свист. Я остановился посмотреть.

Белка добралась до высокой ветки и замерла в ожидании – не уйду ли. Я не ушел. Она метнулась за ствол дерева. Я стал обходить сосну. Белка начала двигаться синхронно – я делал шаг в сторону, чтобы увидеть ее, а она отодвигалась.  

Я подождал еще немного, но потом мне вдруг пришла мысль, что не хорошо подглядывать за чужой жизнью. Тем более если этот кто-то не желает тебе показываться. В конце концов, мы с этой белкой совсем не знакомы.

Красота застенчива и до робости стыдлива. У нее есть тайна, но она не хочет ее открывать. Она нам не доверяет и прячется. Она не выносит любопытства; ее чары рассыпаются от одного неловкого движения. Она слишком тонка, чтобы не прорваться под нашим тяжелым взглядом. Увидеть ее может лишь тот, кто благоговении снимает сандалии, заметив, что стоит на святой земле.  

КРАСОТА – застенчивая и стыдливая тайна.

КРАСОТА – чары, рассыпающиеся от одного неловкого движения.

КРАСОТА – подарок для тех, кто научился не топтать святую землю.

Диалектика и грех

Насколько себя помню, всегда интересовался философией, а от диалектики вообще таял. Мне казалось, что я нашел волшебную палочку. Эта парадигма надолго засела в моем мозгу, но на практике я не видел, как ее можно применить без ущерба для души. Ум торжествовал, а чувства говорили: «Ну и что?» 

    Тогда я отложил диалектику в сторону, и какое-то время обходился без умных объяснений. Душа ликовала – при отсутствии объяснений, смысла гораздо больше. Но меня не оставлял вопрос: почему диалектика бесплодна для души?

    Ответ пришел неожиданно – при чтении Бердяева. Что-то во мне екнуло, когда он бросил фразу о том, что диалектика, в сущности, чушь собачья. По Бердяеву, диалектика – это свойство падшего мышления. Диалектика – это катаракта на глазах тех, кто пал. Мы не видим мир целым.

    То, что нам кажется «неизбежным» прохождением через противоречие, на самом деле есть грех. Вот как это видно из истории о Св. Франциске. Франциск Ассизский страшно боялся прокаженных. Однажды он увидел в лесу прокаженного и хотел от него убежать, но потом вдруг понял, что убегает от самого себя, и, преодолев страх, вернулся к нему и обнял.

    Диалектик скажет: Франциску обязательно нужно было пройти через отрицание Бога, чтобы выйти на следующий виток «спирали» – сознательное исполнение Его воли. Но сам Франциск мыслил иначе: «Я хочу сберечь свою жизнь. Но так я ее потеряю. Я хочу во всем положиться на Бога – вернусь и обниму этого прокаженного».

    Франциск уничтожил этап отрицания, которого, в сущности, и нет для того, кто отвергает грех. Упование не имеет диалектики. Как только человек оставляет упование – появляется диалектика, потому что грех дробит истину на части. Уповающее сердце свободно от противоречий, а значит и от диалектики. 

Сказки с потолка

Сказки с потолка

У меня дома странный потолок. Иной раз посмотришь на него, почешешь голову, и вдруг в нем как будто что-то раскрывается, а из образовавшейся бреши выглядывает сказка. Ты хватаешь ее за ногу, чтобы не убежала, и тянешь вниз. Она сопротивляется, брыкается, не хочет, но я-то сильнее. Вот и вытягиваю сказки на землю, одну за другой. Но они не остаются в долгу – мстят тем, что частенько увлекают меня в свое верхнее царство, которое «за потолком». Когда я попадаю туда, мне бывает очень трудно вернуться. Но приходится – в конце концов, у меня дети: мальчик, мальчик и ещё девочка. Они-то и просят меня рассказать сказку. И так просят, что хоть на стенку лезь. Но лезть на стенку не выходит. Поэтому я просто смотрю в полоток, чешу голову и жду – не мелькнёт ли там новая история. 

Да, если вы не знали, все сказки живут на потолке… Точнее за потолком. И всякий, кто достиг своего потолка, должен непременно забраться выше, чтобы увидеть мир, в котором всё по-другому. Сделать это довольно просто. Взгляните вверх, глубокомысленно почешите голову и хватайтесь за первое, что стукнет вам по макушке. Пусть это будет только нога, этого достаточно – по этой ноге вы легко взберётесь за полоток, а там уже запотолочное царство. Побродив там немного, возвращайтесь обратно, ведь все истории должны быть рассказаны на земле. А потолок для того и раскрывается, чтобы нам не показалось, что мир наш ограничен потолком и поднимать голову вверх совершено бессмысленно.

Айболит

- Ай, болит, – закричала она.

- Айболита зовёт, – горько подумал я. – Да где ж его найти, этого Айболита? Я бы нашёл.

Посмотрел на неё, и что-то внутри сжалось, застонало, заболело.

- Ай, болит, – сказал я и приложил руку к груди.

- Ты тоже его зовёшь? – спросила она.

Я кивнул.

- Да где ж его найти, этого Айболита? Я бы нашла, – сказала она и села рядом.

Мы посмотрели друг на друга, и нам стало легче. Как будто кто-то взял нашу боль на себя. «Айболит, наверное», – подумали мы.


Жил да был Майкрософт

 Жил да был Майкрософт. И что ни день, то обновлялся. Обновится, бывало, исправит старые ошибки и радуется – ждёт следующего обновления. А пока ждёт – новых ошибок наделает. Так и жил. Только как-то раз пришла ему в голову мысль: «Как же так? Все вокруг стареют и мудреют. А я почему-то обновляюсь. Может, тупею? Не хочу обновляться. Хочу как все, стареть и мудреть». И вот на следующий день компьютеры вместо обновления получили устарение. Цвета интерфейса поблекли, кнопки задрожали, а выпадающее меню окончательно выпало.

- Фии, – брезгливо морщились пользователи. – Да кому он теперь такой нужен, некрасивый.

            А Майкрософт всё старел и радовался. Чему? Да, работать он стал медленней, но зато наконец-то стал делать меньше ошибок.

  


Великий пост

Самым любимым занятием Великого поста было делать вино. Да вот только пить его было не с кем. И тогда решил он найти себе друзей. Открыл бутылочку вина, налил стаканчик и  пошел по белу свету. Видит в церквушке старушку.

- Здравствуй, – говорит, – давай выпьем? И протянул ей стакан.

- Ишь ты, ирод, – накинулась на него старушка, – нельзя, Великий пост же. И снова погрузилась в молитвы.

            Отправился Великий пост в ночной клуб, а там шумная компания пиво глушит.

 – Будем дружить? – спросил он молодёжь. Те покатились со смеху.

- Да ты что, братан, больно ты нам нужен со своим напёрсточком. У нас этого добра навалом, – ответил один и указал рукой на ящик пива. 

            Всем Великий пост предлагал выпить своего вина, да только без толку. Никто не брал. Сел он отдохнуть в парке на скамейку, а рядом мужик пропитый в доску. На коленях – полторашка пива, а в горлышко капают горькие слёзки.

- О чём плачешь, – спросил Великий пост.

– О жизни.

            Великий пост посмотрел на него и протянул ему стакан. Мужик взял и выпил. А Великий пост тем временем вынул из его рук полторашку и выпил все его горести вперемешку со слезами. С тех пор мужик подружился с Великим постом, потому что понял, что такого вина он не пробовал ни разу в жизни.


Мужик в аду

Один мужик жил в самом центре ада. И всё хотел оттуда выбраться. Но что бы он ни делал, все равно скатывался в самую середину сковородки.

- Что ж за наказание, – досадовал он, – что я хуже других?

Черти ехидно переглядывались и предлагали ему решения:

- А ты встань на голову вон тому адожителю, и, глядишь, выберешься.

Обрадуется мужик, последует совету чертей, но всё равно хлопается прямо в кипящее масло. А черти подливают масла в огонь и посмеиваются:

- Что-то ты, брат, отяжелел. Удержаться на ногах не можешь.

А мужик и правда тяжелел, что-то тянуло вниз со страшной силой.

            И вот однажды сел он на шею одной зазевавшейся даме, да опять не удержался. Как шлёпнется прямо в центр ада, да как завопит: «АААААА».

-  Да ты у нас прямо первый грешник на деревне, – поддел его главный чёрт.

- Главный грешник? Неужто правда? Эх, видно не выбраться мне отсюда во веки вечные.

И как только сказал он эти слова, привязанные к его ногам бесчисленные гири вдруг начали плавиться в жару адского пламени. Мужик ахнуть не успел, как оторвался от земли и стал подниматься к небу. Напрасно пытался он уцепиться за край сковородки, думая, что с высоты падать будет больнее – он поднимался всё выше и выше.

- Ох как же больно будет теперь падать, – подумал он, достигнув стратосферы.

- Кто не считает себя весомым, тот не может упасть, – сказал ему кто-то, всё время тащивший его за ноги к небу.

Прозрачный небоскрёб

Сон о мифе 

Однажды под утро приснился мне яркий сон. Вижу своих друзей, которые давно переехали в другой город. У них - новая трехкомнатная квартира. Я хожу по их квартире, радуюсь, хвалю их выбор. А потом картина резко сменилась, и я увидел, как мы идем где-то городу, по частному сектору, а вдалеке на окраине города стоит небоскрёб, но он как будто бы едва намечен тонкими карандашными линиями. Выглядел он полупрозрачным, но он очень стройным, изящным и интересным. 

Проснувшись, я долго думал, почему небоскрёб был прозрачным, даже каким-то призрачным. И почему на него почти никто в городе не смотрел, ведь это поистине потрясающее зрелище. Да и вообще отношение ему, в моем сне, было какое-то пренебрежительное, мол, висит здесь, глаза мозолит. Прозрачный небоскрёб не давал мне покоя, я всё время возвращался к нему в мыслях, и мне казалось, что он - какой-то символ. Один его вид был сродни мифу. Достаточно было бросить на него взгляд, как в душе возникала история, пусть никем и не рассказанная.

Когда взгляд мой насытился "воспоминанием" об увиденном небоскрёбе, в голове стала постепенно проявляться история. Подобно сну, она вырисовывалась постепенно, причудливо, штрих за штрихом, но помогла мне, наконец, понять, о чем же молчаливо рассказывал мне прозрачный небоскрёб на окраине города.  


Прозрачный небоскрёб

В одном городе был прозрачный небоскрёб. И был он такой изящный, стройный и какой-то даже полуреальный, так что нельзя было сказать, существует ли он на самом деле или это только мираж. Стоял он на самой окраине города и одиноко возвышался над городскими постройками.

            Людям, смотрящим на небоскрёб, казалось, что они смотрят на сон. Но сон этот был очень притягательным, и многим казалось, что к небоскрёбу можно подойти, прикоснуться и даже зайти внутрь.

            Но никто никогда к нему не подходил! Все видели его устремленные к небу очертания, но никому и в голову не приходило подойти к нему близко.

            - Зачем, – думали люди, – он такой прозрачный, такой призрачный, что того и гляди растворится в воздухе. А вдруг мы тоже растворимся, если окажемся внутри?

            Более того, иногда казалось, что небоскрёб уже наполовину растворился, и как бы вообще ни на чем не стоит, а его вершина вообще терялась где-то в облаках.

            - М-да, – думали люди, – эдак от него скоро вообще ничего не останется. Проснёмся однажды утром, а его и нет вообще, – развеяло ветром. Разве можно так строить? Никакой основательности.

            И действительно, с каждым днем небоскрёб становился всё прозрачней. Глянешь, бывало, в его сторону и видишь только устремлённые ввысь вертикали, а основания и вершины уже не видно, как будто сами линии тоже стали прозрачными и лишь угадывались слегка.

            Но чем более прозрачным становился небоскрёб, тем всё больше людям чего-то не хватало. Чем более зыбким и нереальным он казался, тем с большей тоской вглядывались они в его очертания.

- Что-то в нём, конечно, есть, – думали они, спеша по своим делам, – неужели завтра совсем рассеется? Хотя, в общем-то, сколько можно витать в облаках, – вздыхали они и переводили взгляд на более осязаемые предметы.

            И вот однажды приехал в этот город один человек навестить своих давних друзей. Те первым делом повели его на экскурсию по городу, и первое, что он увидел, был прозрачный небоскрёб. Он был так поражен его видом, что остановился и долго не мог сдвинуться с места!

- Что это? – спросил он.

- Где? А это… Это прозрачный небоскрёб. Стоит тут с незапамятных времен, – ответила его спутница и пошла дальше. – Пойдем, лучше я покажу тебе старинную улицу.

            Но приезжий не мог оторвать глаз от небоскрёба. Он развернулся и пошел прямо к нему.

- Ты куда? – окликнула его спутница.

- Хочу на него посмотреть, – ответил он, – вернусь к ужину.

- Да ты что, – засмеялась она, – это же мираж, туда никто не ходит. Он ненастоящий, это просто кажется. Да и рассеется он с минуты на минуту.

            Но гостя уже было не остановить. Он прямой дорогой шел в направлении небоскрёба. А тот, казалось, звал и манил его своими призрачными очертаниями.          Прохожие с удивлением оглядывались, когда видели, куда направляется этот странный человек, и пожимали плечами. Безумец, - думали они, – конечно, все любят смотреть на небоскрёб, это городская достопримечательность, но зачем же туда ходить? Есть вещи, на которые можно только смотреть, да и то изредка.

            Гость, однако, продвигался квартал за кварталом, и вдруг заметил, что странный небоскрёб начал обретать всё более чёткие очертания. С каждым шагом здание как будто становилось плотнее, реальнее, чётче. И вот уже проявились нижние этажи, уже можно было ясно разглядеть крышу. Еще несколько шагов, и он увидел, что стены вовсе не прозрачны, а сделаны из вполне реального бетона и стекла. Подняв глаза, он увидел окна, в них свет и каких-то людей. Один человек стоял у окна и приветственно махал ему рукой.

            И вот, наконец, он оказался прямо у входа в высоченное здание, подпиравшее крышей небеса. Он восторженно задрал голову и понял, что таких небоскрёбов в жизни не видовал. Оглянувшись на лежавший вокруг город, он оторопел от неожиданности – город, по которому он только что шёл, сделался прозрачным, зыбким, как бы едва намеченным нечёткими карандашными линиями. Мимо проплывали прозрачные люди, а некоторые проскальзывали прямо сквозь него, и почему-то от этого ему становилось щекотно.

- Как же так? – пораженно подумал он, – почему всё вокруг стало прозрачным?

            В этот момент стеклянные двери небоскрёба разъехались, и он увидел залитый светом холл и несколько лифтов. Рядом стояло несколько человек, видимо, ожидая прихода лифта. Все они с тихой улыбкой смотрели на него, и он почувствовал, что роднее лиц никогда не видел. Один мальчуган, стоявший рядом с папой, крикнул:

- Смотри-ка, этот не прозрачный.

- Да, этот настоящий, – подтвердил отец.

            Человек удивлённо осмотрел себя с ног до головы, с облегчением вздохнул и вошёл в здание. Вокруг него были вполне настоящие люди. Он потрогал пол, стены – они были, как и полагается, твёрдыми.

            Вдруг перед ним вырос высокий седовласый старик, державший в одной руке чашку кофе, а в другой томик шекспировских сонетов. Выглядел он так приветливо, что гость тут же захотел задать ему вопрос.

            - Простите, – обратился он к старику, – я нездешний, скажите, почему у вас снаружи всё кажется прозрачным, а здесь все плотное? Что это за чудо техники?

- Никакого чуда, – ответил старик, весело помахав томиком сонетов, причём точно таким же, какой лежал в кармане у гостя. – Небоскрёб прозрачен только для прозрачных людей. Прозрачные никогда не замечают ничего настоящего. Все настоящее им кажется нереальным. Они живут в прозрачном городе, делают прозрачные дела, ходят по прозрачным улицам, говорят с прозрачными людьми. И им кажется, что ничего настоящего не существует, что это сон, выдумка, лёгкое видение над горизонтом, которое скоро развеется по ветру. Впрочем, так оно и будет. Однажды утром они проснутся и не увидят небоскрёба.

- Как? – воскликнул гость, – неужели он рассеется?

- Нет, он не рассеется, – ответил старик, – рассеются они. Прилетит озорной ветер и развеет все призрачное как пыль, а им будет казаться, что их мир навсегда наполнился тоской, и вокруг не осталось ничего, на чем можно было бы остановить взгляд.

- Но у меня там друзья, – задумчиво сказал гость.

            Старик немного помолчал, а потом, глядя ему прямо в глаза, ответил:

- Что-то настоящее всегда должно висеть на горизонте. Мы поднимаем взгляд и видим его подобно прозрачному небоскрёбу где-то на окраине города, и на какое-то мгновение нам становится не по себе. Только увидев что-то настоящее, мы понимаем, что жили призрачно. Пусть твои зыбкие очертания станут перед их глазами несбыточным сном, и тогда твой устремлённый к небу силуэт вселит в них неодолимое желание подойти к тебе поближе. И они подойдут, возденут голову к небу, где высоко в облаках теряются твои черты и поразятся новому небоскрёбу. Они увидят, что ты – настоящий, а мир за их плечами прозрачный. А потом перед ними распахнется дверь, и возникнет кто-то, призывно машущий им рукой и зовущий туда, где все реально.

            В этот момент здание слегка тряхнуло, а через несколько мгновений началось мерное покачивание из стороны в сторону.

- Что это? – встревожено спросил гость.

- Это ветер, – тихо ответил старик, – нам пора.

            Гость подбежал к окну и отпрянул от неожиданности – здание оторвалось от земли и начало медленно подниматься на воздух. На какое-то мгновение в глазах его мелькнула радость, но потом он перевёл взгляд на старика, который стоял в середине большого холла с чашкой кофе в руке и пристально смотрел ему в глаза.

- Быстрее, – говорил ему этот взгляд, – а то будет поздно.      

            Гость всё понял. Он рванулся с места и бросился к входной двери. Двери тихо разъехались, и он, поколебавшись ещё мгновение на пороге, выпрыгнул из плывущего над землёй здания прямо посреди города.

                                                                                   ***     

- Что с тобой, сынок, – проговорил чей-то голос над его головой. Он лежал на спине на тротуаре, а над ним склонилась какая-то старушка.

- Ничего страшного, – прокряхтел гость, поднимаясь с земли и отряхивая от снега пальто, – я немного упал.

            Та взглянула на него как-то недоверчиво и сказала:

- Я вообще-то не об этом. Ты весь какой-то прозрачный. Давно не ел?

            Гость поднял на нее удивлённый взгляд, и лицо его вдруг озарилось улыбкой, глаза заблестели, и он воскликнул:

- Прозрачный?! Ура-а-а-а! Всё, иду есть! Меня как раз ждут к ужину.

            Он заключил старушку в крепкие объятья и от всей души расцеловал. Потом развернулся и вприпрыжку побежал вдоль домов и кварталов, весело напевая какой-то мотив. А старушка так и осталась стоять посреди улицы, обомлев от неожиданности и восторга.

            - Ну вот, – проговорила она, опираясь на клюку, – теперь и к соседке идти ругаться не хочется. А ведь в третий раз затопила меня, злодейка. Странный молодой человек. И прозрачный до ужаса, совсем как наш небоскрёб.

            Она поправила шарф, переложила в другую руку клюку, и грустно посмотрела ему вослед. Но на какое-то мгновение морщины лица её разгладились, из глаз ушла тоска, и она тихо проговорила сквозь накатившие слёзы:

- Что-то я совсем видеть плохо стала. Всё вокруг какое-то призрачное. 



О монстрах внутри и снаружи

Всё в жизни метафорично. То там, то здесь ты видишь вещи, которые поражают тебя своей профетической двусмысленностью, многослойностью, знаменательностью. Как-то раз я написал в своём дневнике:

            «Бегу сегодня по лесу, размышляю о чем-то утреннем. Вообще-то лес у нас пустой – слышно каждый шорох. Бегу, вокруг тихо, по кронам ложатся первые лучи солнца. Вдруг ни с того ни с сего за мной шорох, такой будто трешься бородой о болонь. Не успел я оглянуться, а меня обгоняет огромная псина. Я так и застыл от шока. Её же вообще не было слышно – вообще! Дрогнул я от неожиданности всем телом и подался влево, а собака преспокойно побежала направо, не обратив на меня никакого внимания. За мгновение я испытал три противоположных чувства: блаженство утренней медитации, потрясение от внезапной и потенциально кусачей компании, и удивление, что собака на меня даже не посмотрела. 
            Бывает же так в жизни. Думаешь, всё идет хорошо, и вдруг на тебе – шорох, собака, шок, и опять всё хорошо. Эффект потрясает не меньше самого потрясения – ты вдруг понимаешь, что зона твоего обозрения очень ограничена, и, возможно, прямо за тобой гуляют монстры, которых ты не слышишь и не видишь».

            Кто бы мог подумать, что эти несколько фраз таят в себе смысл гораздо больший, чем я мог себе представить, когда их записывал. Словно трехмерная стереокартинка, открывающая иной мир, когда мы фокусируем взгляд не на ее поверхности, а в глубину, это незатейливое описание вдруг отступило на задний план, а из его недр выплыли яркие и почти осязаемые картины той реальности, с которой мы встречаемся каждый день - гадательно. Обычная жизнь становится для нас метафорой и, словно волшебный луч, высвечивает нам зыбкие очертания иного мира.     

            Человеку несвойственно всегда быть настороже. А зря. Встречи с монстрами  полная неожиданность. Как бы это ни было противоестественно, я всегда жалею, что не был наготове. Но больше всего в тот раз я жалел о том, что забыл дома свой длинный складной нож.

            Монстры любят сумерки. Сумерки как внешние, так и внутренние. А в то время как раз темнело. Он налетел на меня внезапно, появившись откуда-то из мрака. Я был настолько не готов к нападению, настолько мягок и расслаблен в своём чувстве ложной безопасности, что его искаженный лик вселил в меня ужас. Я понял, что видел его раньше. Мне даже показалось, что его присутствие ощущалось уже очень давно. Кто знает, может быть, он гулял за мной уже долгое время. В каком-то смысле я даже мог сказать, что всегда ЗНАЛ, что он был рядом. Как бы видел его краем глаза. Но почему-то это знание вытеснялось радужной безмятежностью дневной прогулки. Я часто забываю о том, что бывают сумерки и ночь. А когда ночь всё-таки приходит, я просто проскакиваю через неё на скоростном экспрессе сна.

            В этот раз чудовище настигло меня в тот самый момент, когда мысль моя, ещё не вполне осознав приближение сумерек, безотчетно обсасывала какие-то бесформенные мечтания. Это – самый удобный момент для нападения. Когда мысль занята самой собой, она ничего не замечает вокруг.

            И вот я почувствовал, как зверь сдавливает мне горло. Стало трудно дышать. В глазах помутнело.

            - Ах, – подумал я, – почему же так не вовремя? Я вырвался, отскочил в сторону, и, переводя дух, стал отыскивать глазами что-нибудь, что помогло бы мне расправиться с чудищем. Я схватил какую-то палку и стал наизготове. Глупо, конечно, но почему-то я надеялся, что он убежит, увидев, что я готов к сопротивлению. Он не убежал. Я и знал, что он не убежит, что-то говорило мне, что это было бы слишком просто. Он, видимо, чувствовал, что у меня нет оружия. Иначе он бы не решился на меня напасть.

            Он издал оглушительный рык. Мне стало страшно. Страшно, что я один, брошен всеми в этом диком лесу, и ни один человек во всем белом свете не помнит о моем существовании. Он, казалось, только этого и ждал. Увидев в моих глазах блуждающий страх, он пустил слюну и остервенело вцепился мне в грудь. И опять когтистая лапа сжала мне горло. Как тяжело дышать.

            В такие моменты мысль трезвеет моментально. Ты быстро вспоминаешь прошлый опыт и всё, что может помочь в такую минуту. Я тут же вспомнил, что некоторые чудовища очень боятся музыки. Не имея под рукой ножа, я схватился за это средство, как за спасительную соломинку.

            Я запел что-то очень простое, но вложил в песню все силы. Дьявол дрогнул, отскочил и, тяжело дыша, стоял в нерешительности, не зная, как ко мне подступиться.

            Я был страшно рад, что моё средство сработало, и продолжал петь, надеясь, что монстр убежит. Но он не убежал. Он бродил вокруг меня, рыча и захлебываясь слюной. Через какое-то время я понял, что он всё же приближается и вот-вот бросится на меня снова.

- Это какой-то другой, – вдруг мелькнула у меня мысль, – сильнее, чем тот, что был в прошлый раз.

            И в тот же миг меня окатил новый приступ страха. Как будто почувствовав моё замешательство, чудовище разинуло пасть и бросилось на меня с новой силой. Я упал. Мы отчаянно боролись, – я орудовал палкой, стараясь острым концом проткнуть ему глотку, он – сдавливал мне грудь и не давал продохнуть.

            - Помощь, – отчаянно думал я, – мне нужна помощь. Но я был один, в лесу – никого.

            Вдруг я вспомнил, что неподалеку есть небольшой овраг, откуда можно увидеть заходящее солнце и почему-то мне страшно захотелось во что бы то ни стало взглянуть на заходящее солнце – я был уверен, что это придаст мне сил. Я рванулся, сбросил с себя цепкие объятия чудища, и со всех ног понесся в сторону обрыва. Успел я как раз вовремя. Когда я остановился на краю оврага, на линии горизонта дрожала последняя четверть солнечного круга. Я глубоко вздохнул и, глядя на солнце жадным, ненасытным взглядом, стал его умолять, чтобы оно не уходило, чтобы оно осталось со мной ещё немного. Я просил его остаться, и эта немая мольба, казалось, пронизывала меня насквозь оранжевыми лучами надежды.

            Зверь был рядом, но он медлил. Я заметил, что как только я смотрю на солнце, он начинает пятиться. Как только я переводил взгляд на него, он рычал и начинал приближаться. «Господи помилуй, – воскликнул я, – и вперил взгляд в остатки солнечного диска.

            - Иди домой, – вдруг блеснула во мне мысль, – и я, не отрывая глаз от солнца, двинулся к краю оврага по направлению к дому. Чудище брело сзади, но я не оглядывался, зная, что, если брошу на него хотя бы один взгляд, мне придет конец.

            Когда до дома осталось совсем немного, последняя слезинка оранжевого светила закатилась за край горизонта.

            Но и зверь как будто подустал. Это меня удивило, потому что при его размерах вряд ли его могла истощить борьба со мной. Его истощило что-то другое.

            Когда солнца не стало, он снова бросился на меня, но уже не так остервенело. Мы долго катались по снегу – я хоть и напрягал все силы, но понимал, что надолго меня не хватит.

            Неведомо откуда пришло в голову, что у каждого монстра есть уязвимая точка. У каждого она своя. Обычно они разят именно туда, где сами слабы. Это вполне логично – зная наше слабое место, монстр не может противостать искушению напасть на нас. Но если мы всё-таки отражаем его удар, он оказывается беззащитным, поскольку вся его сила подпитывается только нашей беспомощностью. Монстр слаб тем, что уверен в нашей слабости. Ободрившись, я стал наносить удары то по голове чудовища, то по плечам, то по лапам, стараясь угадать, где у него слабое место. Но ничего не помогало. Тогда я заметил, что враг особенно часто бьет меня в грудь, как бы пытаясь вышибить из меня дух. Он как будто знал, что это моё уязвимое место.

            - Он не дает мне продыху, – подумал я, – значит, здесь его слабое место.      

            Схватив палку, я острым концом изо всех сил ткнул его в грудь. Зверь взвыл от неожиданности и отпрянул в сторону. Переведя дух, я стал приближаться к нему. Увидев, что я нашел его уязвимое место, он стал осторожнее. Он попытался наскочить на меня ещё пару раз, но я повторил свою атаку – и действительно, зверь тяжело кашлянул, пошатнулся и присел. Но тут же подскочил снова.

            Какое-то время мы стояли, смотря друг на друга. В нем было ещё достаточно сил, чтобы продолжать атаку, а во мне сил было так мало, что я едва держался на ногах. Я, конечно, знал его слабое место, но силы явно были неравны. В глазах у меня мутилось. Через какое-то время он отдышится и ринется на меня с новой яростью.

            Рядом лежал какой-то камень, и я саданул по нему концом своей палки. Палка расщепилась и стала на конце немного заостренной.

            Не помню, сколько ещё продолжался бой. Я не мог победить, но не мог и сдаться – зверь упрямо сдавливал мне грудь, и я вынужден был как-то отражать удары. В конце концов я совсем затупил свою палку о его грудь, после чего он, издав глухой низкий рык, вдруг утонул где-то во мраке.  

            Как я добрался до дому – не помню. Я рухнул на пол и долго лежал без единой мысли, не в силах пошевелиться. Я знал, что совершенно обессилен, и если бы зверь мог ворваться в мой дом, он без труда бы меня прихлопнул. Более того, при его исполинских размерах он мог бы легко вышибить хлипкий замок входной двери. Но он не вернулся. Полежав ещё немного, я погрузился в тяжелый сон.

            Наутро я встал с гнетущей головной болью. Кое-как я привел себя в порядок, и всё удивлялся, что чувствую себя не так скверно, как мог бы. Хотя всё тело ныло, и голова была как ватная, я мог ходить и что-то делать руками.

            Первым делом я вынул из выдвижного ящика свой длинный нож, который столь неосмотрительно забыл вчера дома, и принялся нервно его затачивать. Казалось, само это занятие придавало мне сил – я смотрел, как сверкающее лезвие становится подобием скальпеля, и чувствовал, что, будь у меня с собой это оружие, враг не решился бы на меня напасть.

            - Что же меня дёрнуло забыть его дома? – подумал я с горечью и вдруг вспомнил: весь предыдущий день я был занят мыслями о себе. Я так увлекся собственной персоной, что ни о чем другом и думать не мог.

            Досадуя о своём безумии, я посмотрел на блеснувшее в солнечном свете лезвие и вдруг почувствовал, что на всём белом свете есть сейчас только одно занятие, которое могло бы меня по-настоящему утешить – это заточка боевого клинка. Я решительно придвинул к себе стул, взял в руки точильный камень, и стал вслушиваться в то, как блаженно, упоительно и умиротворяющее запело точило о нержавеющую сталь. Постепенно дрожь во мне начала утихать, и по мере того как мой клинок становился всё острее, я всё острее ощущал, что все монстры в мире сейчас бегут от меня прочь, что они не в силах вынести разящих звуков этой упоительно скрежещущей песни и ослепительного сияния моего клинка. Яркое утреннее солнце заиграло огненными бликами на тонкой грани отточенного лезвия и в какой-то момент мне показалось, что я держу в руках вовсе не сталь, а пылающее небесное пламя, пронзающее меня насквозь оранжевыми лучами победы. 

Собака бывает некусачей




Бегу сегодня по лесу, размышляю о чем-то утреннем. Вообще-то лес у нас пустой - слышно каждый шорох. Бегу, вокруг тихо, по кронам ложатся первые лучи солнца. Вдруг ни с того ни с сего за мной шорох, такой как будто трешься бородой о болонь. Не успел я оглянуться, а меня обгоняет огромная псина. Я так и застыл от шока. Ее же вообще не было слышно - вообще! Дрогнул я от неожиданности всем телом и подался влево, а собака преспокойно побежала направо, не обратив на меня никакого внимания. За мгновение я испытал три противоположных чувства: блаженство утренней медитации, потрясение от внезапной и потенциально кусачей компании, и удивление, что собака на меня даже не посмотрела. 

Бывает же так в жизни. Думаешь, все идет хорошо, и вдруг на тебе - шорох, собака, шок, и опять все хорошо. Эффект потрясает не меньше самого потрясения - ты вдруг понимаешь, что зона твоего обозрения очень ограничена, и, возможно, прямо за тобой гуляют монстры, которых ты не слышишь и не видишь.

Сказка о веселом водопроводном кране

Жил да был водопроводный кран, и звали его Смеситель. С утра до вечера он только и делал, что лил воду. Только все не по делу. То мозги запарит кипяточком, то окатит ледяным душем – для визгу. Так и жил – не тужил. 
Больше всего доставалось, конечно, ванне, которая жила прямо под ним. Ей приходилось терпеть все, что выливалось из крана, а потом сплевывать. Долго терпела она, но вот как-то раз, поперхнувшись внезапной порцией воды, излившейся из сияющего горлышка, и, откашлявшись с характерным бульканьем, сказала:
- И не устал ты, братец, воду лить? Все бы тебе хихоньки да хахоньки. Ты ж меня совсем запарил, честное слово. Дело нужно с умом делать.
Ухмыльнулся кран и спросил:
- А что же мне еще делать, коли я кран? Лить воду только и умею. Но зато сколько пользы! Людям нужна вода, да еще каждый день. Ты у нас гляди, какая основательная, дык тебя ногами топчут, а ко мне вон руки тянут.
- Да кто ж тебе сказал, что твое дело – лить воду? – продолжала ванна.
- А что ж еще? – прыснул кран, – именно лить воду. И чем больше, тем лучше. Эх дали б мне волю, а то житуха – не фонтан… Только войдешь во вкус, тебе сразу рот затыкают. Не дают вволюшку разгуляться.
- Ничего, как-нибудь разгуляешься, – подытожила ванна и замолкла.
Долго ли коротко ли, а стал наш кран временами посвистывать – вначале немного, а потом все больше.
- Что это ты, братец, посвистывать начал? – как бы между делом поинтересовалась ванна. 
- Яяя? Ссего это ты фзяла, – прошепелявил кран и почему-то перестал лить воду. – И се это ты все капаес да капаес?
- Это не я капаю, это ты капаешь, – осадила его ванна.
Кран удивленно оглядел себя и понял, что действительно капает. 
- Ух, и сто это со мной, – испугался было он.
- Стареем, – объяснила ванна, – жизнь, знаешь ли, не фонтан.
- Да мало ли сто, ну свисю, ну капаю, мне-то сто… – пришел в себя кран. – Кран он на то и кран, стобы капать, да воду лить. И сем больсе, тем луцсе, – весело захохотал он.
Но вот как-то ночью проснулся кран от страшного свиста и смотрит – а из него мощной струей бьет фонтан, да прямо в потолок.
- Э-ге-гей, – обрадовался кран, – наконес-то сбылась моя месьта, я стал фонтаном! Проснись, подруга, проснись, посмотри, как я воду лью? Ну сто, все еще сказес, зизнь – не фонтан? 
Так визжал и свистел кран, а ванна все смотрела на сливное отверстие, и думала, что все его старания летят в трубу. 
На следующий день пришел водопроводчик, перекрыл воду, отвинтил кран и положил его стекать в ванну. Лежит отвинченный кран в ванне и думает: «Что же со мной теперь будет? Неужто выбросят меня на помойку? Неужели это все?
- Ванна, ванночка, что же со мной теперь будет? – испуганно запричитал кран и пустил пару слезинок. Слезинки потекли по ванне, да прямо в сливную трубу. 
- Что теперь плакать, когда столько воды утекло, – укоризненно сказал ванна, – но погоди отчаиваться. Посмотрим, что скажет мастер.
Мастер покрутил кран в руках, посмотрел на него внимательно и пробормотал:
- Будет еще работать как новенький. 
Потом взял какую-то резинку, паклю, перевязал ему рану, прикрутил кран на прежнее место, и тщательно протер тряпочкой.
Кран засиял, как будто заново родился, выпрямился, заурчал, забурлил и воскликнул: 
- Ах, как хорошо! Ну где же вода, дайте воду, я сейчас просто взорвусь от радости! 
Но, поймав неодобрительный взгляд ванны, вдруг осекся, и увидел, как стекают в сливную трубу его недавние горькие слезинки. 
Крякнул кран, как будто что-то внутри у него надломилось, загудело, забурлило, заклокотало, дрогнул он всем своим телом, откашлялся, а потом из горлышка хлынула вода – сначала ужасно грязная, а потом чистая, прозрачная.
- Прости, подруга, – сказал, наконец, кран ванне дрожащим голосом, – теперь, наверное, я снова возьмусь за старое и буду лить воду. 
- Нет, – с улыбкой ответила ванна, – кто лил слезы, тот не может просто лить воду.  
Улыбнулся кран такому ответу, и увидел, что прямо под ним уже набралась полная ванна воды, а в нее забирается веселый карапуз. Вода булькала, плескалась, пузырилась, брызгала во все стороны, а кран почему-то был так счастлив, что на какое-то мгновение ему показалось, что и на него льется что-то теплое и ласковое. 
- Что это? – поразился кран, посмотрев вокруг сияющим взглядом, – что это как будто на меня льется? 
Но он ничего не увидел, а только ясно почувствовал, что на него излилась любовь. 
- Вот так чудо! Мне бы так лить! – воскликнул кран, – и, обрадованный своим внезапным открытием, тихонько сбрызнул малыша струйкой теплой воды.

Перевод стихотворения Джона Пайпера "The Innkeeper" (Хозяин гостиницы)

Хозяин гостиницы

Рахили было б шестьдесят,

Когда от вифлеемских врат

Иисус, не торопясь, шагал

К гостинице. Вокруг стоял

Привычный гам и детский смех.

Иисус с улыбкой встретил всех

Детей, игравших вдоль пути.

Одну девчушку он пройти

Не смог, чтоб не изобразить

В песке верблюда и спросить:

«Ну, как?» Та стала изучать,

Его уменье рисовать.

«Верблюд,—сказала наконец,—

Вот горб». «Ну, прямо молодец!

А знаешь ли, кто был Творец

Сего верблюда и горба?»

Та без смущенья и стыда,

Без страха ошибиться вдруг

Сказала тихо: «Бог». «Мой друг,—

Иисус ответил,—верный глаз.

Иерусалиму бы как раз

Твои глаза, чтоб опознал

Знаменье мира». Тут он встал,

Оставив детский взор сиять

Зарёй и двинулся искать

Тот дом.

Иисус слыхал от всех

Что Иаков не допустит грех

В своих стенах, Он Бога чтил.

Господь Рахили подарил

С Иаковом двоих сынов.

В их доме находили кров

Приезжие и бедный люд

Нашедший в Господе приют

Вблизи Сиона чудных врат.

Иаков был безмерно рад

Помочь скитальцам в их пути

Когда же не было внутри

Свободной комнаты, то он

Им говорил: «Простите, дом

Уж полон. Но у нас есть хлев

Соломы хватит там на всех.

Без платы можете входить.

Там, впрочем, тесно будет жить.

Но будет охранять вас Ной».

Сей пес в подарок им с женой

Достался от его друзей.

«Не запрещал же Моисей,—

Шутил он,—в дом пускать собак».

С толпой детей Иисус шагал

Тропой, ведущей среди скал.

Избита сотнями шагов,

Она хранила сон веков.

Иисус, найдя парадный вход,

Легонько стукнул в дверь, и вот

Раздался голос изнутри:

«С другого входа заходи».

Иисус последовал на крик.

Во тьме сидел седой старик,

А рядом злобно лаял пёс.

«Не уж то Господи принёс

Кого-то к нам за тридцать лет?!

Дороги нынче, хуже нет.

Садись, идёшь в Иерусалим?

Не бойся пса, мой старый Сим

Безвреден, как его отец,

Кусал лишь римлян старый льстец.

Руки обрубком указал

Старик на стул, затем сказал:

«Настало время рассуждать

Под солнцем. Хочешь, могу дать

С колодца Иакова воды?»

Сострил он. «Сколько лет уж ты

Владелец здесь?» Иисус спросил.

«Всевышний дом нам подарил.

Владелец Он, всё от Него».

Иисус почувствовал родство

Их душ. «Не помнишь ли тех дней,

Когда погнали всех людей

На перепись из разных стран,

Как повелел Октавиан?»

Старик вздохнул: «Пусть сгинет ночь

И облака умчатся прочь,

Такого век мне не забыть.

Не может в памяти остыть,

Тех страшных дней жестокий рок.

Что хочешь ты узнать, сынок?»

Ищу я долг мой оплатить,

Поведай то, что тяготит.

Старик угрюмо приподнял

Руки обрубок: «Потерял

В тот год я руку, мой сынок,

Прости за мрачный монолог,

Но высока была цена.

Пришлось мне заплатить сполна

За Сына Божьего приют.

Уж тридцать лет всё пусто тут.

Безрукий Иаков с дряхлым псом

Один содержит этот дом.

Когда-то я имел детей,

И первым был из сыновей

Рождён Иосиф, слаб он был,

Затем Господь нам подарил

Вениамина. Той зимой,

Пришла Мария на постой

С Иосифом. Рахиль нашла

Им место, ужин принесла,

И предложила спать в хлеву.

«Но, погоди, я не пойму,

Ты говорил, жестокий год»,—

Спросил Иисус. «Когда народ

Узнал, что здесь был Царь рождён,

Потоки хлынули в наш дом.

Казалось, Рай сошёл с небес.

Но в Ирода вселился бес

Детоубийства. И злодей

Послал солдат губить детей.

И первым был вот этот дом.

Они устроили погром.

Не дав нам времени призвать

Святого Бога и убрать

Иосифа с дороги той.

Пришлось увидеть нам с женой

Как ствол копья насквозь пронзил

Его живот. Он весь застыл

И удивлённо посмотрел

В мои глаза. Затем осел

И повалился на кусты.

Терял ли в жизни сына ты?

Не пряча слёз, Иисус молчал.

«Но разве это обещал

мне Бог, когда услышал я:

«Убейте всякое дитя

Не старше двух. Кто пощадит

Хоть одного, тот сам убит

Лежать здесь будет. Вот приказ».

Меча же не было у нас.

Но Боже, пара крепких рук,

Была при мне, долой испуг,

Я сына сохраню. Рахиль

Была подобна птице иль

Трём тысячам голодных львиц

Когда она упала ниц

Закрыв младенца от копья,

И в тот же миг увидел я

Как их двоих прошил металл.

В тот день я разом потерял,

Здоровье и семью, друг мой

За то, что принял на постой

Мессию. Впрочем, Он исчез.

И руку не подал с небес

В тот жуткий час». Он замолчал

И с удивленьем наблюдал,

За тем, как плачет странный гость,

«Отец, я тот, кто вызвал злость

И ярость Ирода, ты дал

Моей семье приют, отдал

Всё, что имел, для Бога ты

И хоть разрушены мечты,

Отец, не спрашивай о том,

Зачем беда пришла в твой дом.

Господни мысли высоки

Незримы все Его пути.

Но Бог откроет ровно в срок,

Всё то, что ты понять не мог.

Послушай, я пришёл сказать,

Тебе от Бога весть. Распять

Меня должны чрез десять дней,

Но даже тысячи смертей

Не могут Бога удержать

В гробу. Увижу свет опять,

Три дня спустя. И поражу

Лукавого. И разрешу

Я узы тех, кто пребывал,

В оковах смерти. Как восстал

Из мёртвых я, воскреснут вновь

Все те, кто отдал свою кровь,

В тот страшный день. И я верну

Сынов и верную жену,

В твой дом, Иаков. С Богом нет

Потерь необратимых. Свет

Потерянное нам вернёт

В жизнь с избытком нас введёт.

Взгляни на крест среди потерь

И в Божью истину поверь:

Господь и солнце есть и щит,

Всё, что забрал, Он возвратит.

О Тигре, Мэттью и вине

В "Энн из поместья Зеленые крыши" есть забавный момент, когда главная героиня, Энн, разочаровывается в своей страсти ко всему романтичному. Во время ролевой игры, в которой она играла мертвую девицу и лежала на дне лодки, ее лодка дала течь, и она чуть не утонула. Ситуация ее настолько расстроила и "разочаровала", что она призналась Марилле, что очень скоро вся "блажь" окончательно выйдет из ее головы. "При короле Артуре и Геневре, - сказала она - еще можно было сохранять любовь к романтичности, но в не в наши дни. В Эвонли это почему-то не проходит". Она твердо решила стать серьезной, взяться за ум. Но в последний момент к ней подошел Мэттью, ее престарелый приемный отец, который в ней души не чаял, и тихо сказал: "Знаешь, Энн, все-таки оставь себе немного романтики, совсем чуть-чуть. Не забывай ее совсем".

Я подумал, что часто в жизни мы видим людей либо слишком серьезных, либо слишком легкомысленных. Жизненная философия редко такова, что человек может быть и серьезным, и легкомысленным, в зависимости от ситуации. Как правило, в жизни все гротеск - если человек серьезен, то он серьезен чересчур, если педантичен, то педантичен до жути, если легкомысленен, то до безбашенности, если беспечен, то до полной безответственности. Найти человека поистине вмещающего в себя все грани бытия, но в меру, практически невозможно. 

Но как же остро чувствуется в человеке его "перегиб". Как хочется ему сказать: "Ну ты слишком серьезен, разве можно всегда так ответственно относиться к жизни! Расслабься". Другому: "Ну ты хоть немного возьмись за ум, а то на тебя вообще нельзя положиться!" 

У каждого человека есть интуиция образа Божьего. Каждый нутром понимает, когда перед ним неполнота. Чего-то не хватает. Чего-то слишком много. Образ Божий покорежен. Мэттью просит Энн не оставлять совсем то, без чего в ней не будет чувствоваться Бог, Его игривость, романтизм, страсть. Все это нужно, только не через край. Пусть это будет лишь капля вина, но ее достаточно, чтобы причаститься Бога, как Он есть на самом деле. О каждом можно сказать: "он/она слишком...". И это правда. Но, интересно, что если лишить "Тигру" возможности скакать на хвосте, мы потеряем больше, чем приобретем. Тигра потому и Тигра, что он - гиперактивность. Без нее Тигры нет. Но, и Кристофер Робин, и даже Кролик, обнаруживают, что убив в Тигре страсть к скаканию, они лишают себя того, что делает жизнь полной.