Малая снежинка "квасит" все тесто

Недавно послушал историю, рассказанную А. Филоненко об одном японском физике-ядерщике, который во время Второй Мировой занимался выращиванием снежинок на острове Хоккайдо. Имени, к сожалению, не знаю. Но его жутко заинтриговало, действительно ли не может быть двух одинаковых снежинок.

Вокруг бушует война, полмира в огне, Япония горит (его на фронт не взяли по какой-то причине), а он проводит Вторую мировую войну, выращивая снежинки. Так и провел. Но сделал открытие, что все-таки можно вырастить две одинаковые снежинки. С чем ученый мир его, конечно, поздравил.

Что здесь удивительного? Для меня было удивительно то, ЧЕМ, собственно, человек занимался во время войны. Чем бы вы занимались, если бы мир вокруг вас трещал по швам (а он и трещит, собственно), балансируя на грани ядерной катастрофы? Уж вряд ли мы стали бы выращивать снежинки. Ну какое значение это имеет в мировом масштабе! Даже в масштабе науки. Конечно, можно себе придумать какое-то значение, но на фоне мировой войны, Хиросимы и Нагасаки, живейший интерес к снежинкам кажется ненормальным.

Всем нам хочется великого, совершить что-то масштабное, сделать что-то значимое для человечества, разработать вакцины, обратить тысячи ко Христу, сочинить симфонию, написать книгу, которая перевернет мир, сделать научное открытие. Не хочется прожить мелко, так, чтобы никто не заметил. Нам важен масштаб. Мелкие вещи не кажутся важными. Какими бы удивительными они ни были.

Но, знаете что? Самое важное в масштабах вечности – это то, от чего у меня прямо сейчас бегут мурашки по коже. Да-да, варенье, которое я сварил из собственноручно собранной в лесу брусники. Аккорд D9 сразу после ре-мажор 7. Талант рассказчика, который как будто бы оседлал волну, и скользит по ней под действием поэзии движения.

Нет ничего более важного в масштабах вселенной, чем то, что вызывает у меня удивление сейчас. Это – двигатель всякого вдохновения, любого «живого» развития. Это встреча с Богом. Это Он захватывает нас в плен в варении, в снежинках или в ре-мажоре 9. Это Его стук в дверь нашего сердца. Кто услышит и отворит, с тем Он будет вечерять. Один Бог знает, что означает одна трапеза с Богом в масштабах вселенной. Всего одна встреча, и мир может перевернуться вверх дном.

Услышьте Его стук – в тот самый момент, когда мурашки побегут у вас по коже. Снимите обувь, ибо вы стоите на святой земле. В вас зажжется огонь, который горит, но не опаляет. Эта мелочь вдруг станет «порталом» в другой мир. А главное – расскажите о своем удивлении кому-то. Если оно останется с вами, оно забудется. Позовите в гости кого-нибудь, кто способен удивляться вместе с вами, и повечеряйте вместе. Из этой мелочи может родиться что-то грандиозное, потому что малая закваска квасит все тесто.

Если ты замечаешь в своей жизни "бремя", значит это не бремя Иисусово

Вечерним вьюнком. Я в плен захвачен…

Недвижно Стою в забытьи. (Басё)

В Библии упомянуто, как минимум, два бремени. Бремя неудобоносимое и бремя легкое. Первое – фарисейское, второе – Иисусово. Первое бремя логически безупречно и непротиворечиво – это бремя, которое, как полагается всем бременам, тяжелое. Второе бремя – оксиморон. Бремя легкое. Это все равно, что вода сухая. Так все-таки, «бремя» или «легкое»?

Либо одно, либо другое. Оказывается, нет. Иисусово бремя – одновременно и бремя, которое нужно нести, и легкость, как будто всякое бремя с тебя снято. Как такое может быть? Подлинное бремя всегда содержит в себе противоречие: оно одновременно и легко, и тяжело.

В детстве меня заставляли ходить в музыкалку. Я отмучился 3,5 года и, наконец, бросил, когда мама была уже не в силах сдерживать натиск моего сопротивления. После этих 3,5 лет я не подходил к пианино 10 лет. Был противен один его вид. Это бремя неудобоносимое.

Лет в 19 мне вдруг захотелось играть на гитаре. Я сам нашел учителя, ходил к нему полтора года, учился, как говорится, не покладая рук. До сих пор гитара вызывает у меня живейший восторг. Но, подумав на досуге о том, сколько же сил я вложил а гитару, я пришел к выводу, что это все-таки тяжкий труд. Как же так? Я его и не заметил!

Я отдал много сил, чтобы научиться играть на гитаре, но я этого не заметил. Это бремя удобоносимое. Оно легкое. Ты его не замечаешь, потому что ты сам его выбрал. А точнее, оно выбрало тебя. Истинное, легкое бремя, находит нас само – не мы его. Как сказал Иисус: «Не вы Меня избрали, но Я избрал каждого из вас».

Бог предназначил каждому из нас бремя, и это бремя нас выбирает. Когда оно захватывает нас в плен, мы понимаем, как понял Павел,  что «горе нам, если мы не… (делаем того-то)». И тогда мы несем легкое бремя. Тогда мы переживаем величайший оксиморон, какой только возможен в этом мире. Ты вкладываешь огромные силы во что-то, но не замечаешь тяжести труда. Если вы несете тяжкое, а не легкое, бремя, то, скорее всего, вы несете не Иисусово бремя.

Иисусово бремя всегда заключает в себе парадокс – ты его несешь, тащишь, тянешь, но тебе легко. Ты окрылен. Чье бремя вы несете? Возможно, это бремя возложил на вас кто-то другой – вы не были захвачены в плен – и тогда, почти наверняка, вы будете изнемогать под его тяжестью. Оно будет становиться все более невыносимым с годами. Втайне вы будете думать, как бы от него избавиться. И только желание остаться «благочестивым» заставит вас тянуть эту лямку. Вы будете делать это, потому что это «богоугодная жертва». Вы будете осуждать других за то, что они вам не помогают, и будете тихо думать, что вы лучше остальных.

Это – бремя фарисейское. Человек несет то, что возложил на него человек, а не Бог. Отличить истинное, Иисусово бремя от фарисейского просто. Истинное бремя захватывает тебя в плен и привязывает к себе своим непреодолимым очарованием и красотой. Ты готов не просто к перенесению трудностей ради него, ты готов положить за него жизнь. Но когда тебя спросят: «Тебе тяжело? Как же ты пошел на такую жертву?», ты скажешь: «Я никогда ничем не жертвовал. Если мне и было тяжело, я этого не заметил».http://www.lifeismysteree.com/2015/10/%D0%B2%D0%BE%D0%B4%D0%B0-%D1%81%D1%83%D1%85%D0%B0%D1%8F-%D0%B0-%D0%B1%D1%80%D0%B5%D0%BC%D1%8F-%D0%BB%D0%B5%D0%B3%D0%BA%D0%BE%D0%B5/

Однажды у солнышка поднялась температура

Автор одного мотивационного блога начал свой пост следующим образом:

«Недавно я жарил во дворе барбекю. А я очень люблю жарить. Я жарил и жарил. Ребрышки, стейки, индейку. Я так увлекся жаркой, что не заметил, как все пожарил. И знаете что – еда, которую ты приготовил с любовью, КАЧЕСТВЕННО отличается на вкус от еды, приготовленной, потому что надо есть. Это признали все мои гости».

Почему то, что мы делаем с любовью, получается особенным? Почему песня, которая тебя «зацепила», звучит особенно, если ты ее споешь? Почему рассказ, написанный с удовольствием, ни с чем не сравним? Как говорил Дмитрий Быков о Пушкине, это, пожалуй, единственный русский поэт, из которого стихи лились играючи (хотя это не исключает напряженного труда с его стороны, игра ведь требует большого напряжения сил).

Когда человек рассказывает другим то, что задело его самого, его рассказ звучит убедительно, интересно. Он как будто что-то являет. Что-то приоткрывает. Думаю, именно это испытывал апостол Павел, когда спустился с третьего неба. Он горел желанием рассказать о том, что там увидел («горе мне, если не проповедую»), но слов не находил.

Но то, что он сказал нам, до сих пор поражает своей глубиной. Заметьте – большую часть из того, что написал Павел, он принял от Самого Господа, из откровения, а не от человеков. Не исключено, что он увидел и услышал все это на третьем небе.

У него нет слов, есть только метафоры, вялые сравнения, но и они много стоят. На них стоит учение Церкви. На вялых попытках сказать то, что ты увидел на небе.

Когда мы затронуты Богом, когда мы «побывали на третьем небе», мы говорим как никогда ясно, но наши слова – лишь блеклые отзвуки того, чем горит наша внутренность. Но даже эти блеклые отзвуки потрясут тех, кому мы свидетельствуем.

Почему же так? Потому что подлинное явление Бога происходит только через хвалу. Бог является наиболее полно в гимне, в спонтанной хвале, рожденной при встрече с Ним. Гимн – это не просто пение песен в Церкви (хотя подлинная встреча возможна и там), это неконтролируемо рождающееся в нас удивление от того, что опрокинуло наш мир.

К.С. Льюис в «Письмах к Малкольму» писал, как тот однажды научил ему всему, что нужно знать о хвале. Они шли по лесу в знойный день, и Малкольм, подойдя к роднику, облил себя ледяной водой и воскликнул: «Как хорошо!» Льюис пишет, что в этом возгласе было заключено все, что человек может знать о хвале.

Что вызывает у вас возглас: «Как хорошо!»? Это – истинная хвала. Не та хвала, когда мы хвалим по расписанию или потому что так надо. Подлинную хвалу невозможно сдержать. О ней хочется говорить. Она требует метафоры, требует слова. Ты не можешь не говорить.

Что опрокинуло ваш мир сегодня? Увидеть это значит хвалить. Не придумывайте слов хвалы – если хвала истинная, она сама найдет себе слова:

Красивая женщина, бежавшая по ул. Ильича с улыбкой и распростертыми объятиями навстречу мужу и сынишке, а тот кричал: «Мама!»

И как же прикольно я чувствую себя после минуты холодного душа!

Артем так вовремя взял терцию в песне «Не умирай, любовь».

Если завтра с утра не будет заказа, пойду погуляю с Богом и послушаю лекцию А. Филоненко.

Пришло начало следующей сказки: «Однажды у солнышка поднялась температура, и все планеты забегали вокруг него и совсем закрутились».

Ля минор с добавлением девятой ступени – это что-то.

Стук дождя по подоконнику можно слушать вечно.

Старушка, фотографировавшая на айфон пеструю рябину в Ботсаду.

Вкус курицы гриль, когда голодный, как собака.

Вчера дернуло помолиться: «Господи, дай мне завтра заказ, чтоб работы было мало, а денег много». И на тебе – с утра заказ на час работы, а оплата – 95 долларов! Только бы не решить, что завтра будет так же.

Замирание людской суеты с приходом дождливых осенних дней.

Сосна, упавшая поперек дорожки, где я бегу, – лежит как павший боец на поле боя.

Вчера Семка научился плавать под водой – глаза горят.

Как классно, когда есть кому позвонить в середине дня и с тобой с удовольствием поболтают.

Звонок от друга – гуляет под моросящим дождем по берегу Обского моря и пьет кофе из термаса. Радостный такой.

Когда с людьми ослабевают связи, остро чувствуешь, что мы созданы, чтобы быть на связи.

Больной голубь со взъерошенными перьями, сидит на тротуаре, не шелохнется, и всем видом источает смирение перед судьбой.

Хочется посмотреть хороший фильм.

Какая отличная фраза у С. Аверинцева: «Когда вам говорят, что мир скоро кончится, помните, что это уже было не раз. Когда мир кончится, мы встанем утром, и будем жить дальше».

Сокрушение сэра Пармезана

Представьте себе мир наполовину из сыра и наполовину из арбуза. Что за бред, скажете вы? Но чего только в жизни не бывает. Сырная половина привлекала тех, кто не любил сырости, а арбузная – тех, кто в сладости как сыр в масле купался. Сырные жители смотрели на сладкую арбузную жизнь свысока – ну что может быть основательного в этой рыхлой жиже? То ли дело кусок твердого сыра под ногами. Твердые убеждения могут быть лишь у тех, кто не ищет сладких утех.

Арбузные жители, со своей стороны, тихо посмеивались над своими соседями – мол, от таких жизненных взглядов того и гляди плесенью покроешься. Да, вот, пожалуйста – г-н. Дорблю хоть и утверждает, что он благородного происхождения, а пахнет, прямо скажем, непонятно. Сэр Пармезан, конечно, тверд и выдержан, но к нему не подступишься – знает себе цену. Да и вообще, разве можно не любить сладкого – эдак вообще превратишься в камень, и тебя никто переваривать не будет.

Так и жили сырные и арбузные жители бок о бок, не переваривая друг друга. Надо сказать, что в пограничных областях сырные жители были не так уж тверды и не так уж основательны, а арбузные – не так уж самозабвенны в своих веселых пирушках. Но чем дальше от границ, тем тверже становился сыр, и тем жиже становился рыхлый суп, в котором плавали арбузные жители. А уж по краям – там вообще сырный мир превращался в непробиваемый камень основательности, а арбузные жители окончательно теряли почву под ногами.

Бывали и войны – чего греха таить. И тогда на долгое время каждый замыкался в своем мирке, тихо наслаждаясь своей исключительностью. Но чем больше сырные жители убеждались в своей зрелости и выдержанности, тем с большей тоской вглядывались они в горизонт – туда, где о сырные берега бил сладкий прибой арбузного моря. И чем больше арбузные жители тонули в сладком омуте утех и теряли почву под ногами, тем больше мечтали они о том, чтобы в их жизни было хоть что-то, на что можно было бы опереться.

Так уж устроен мир: сколь бы ни был ты уверен в своей правоте, и как бы искоса ты ни смотрел на тех, кто делает все по-другому, рано или поздно наступает момент, когда ты понимаешь, что твоя правда – это еще не все в жизни.

Так произошло и с сэром, точнее сыром Пармезаном. Был он зрел и выдержан, как и полагается всем твердым сырам. И вот как-то раз отправился он в торговое путешествие и попал в самый центр арбузного края. Сделав все свои дела, он брезгливо уселся на берегу арбузного моря, чтобы немного перевести дух. И вот, представьте себе, в эту самую минуту он услышал, как кто-то зовет на помощь прямо из волн арбузного моря. «Ну вот, еще один потерял почву под ногами», – поморщился сэр Пармезан, но все же встал, и, повинуясь велению зрелости, прыгнул в арбузную бездну на поиски утопающего.

Там было неглубоко, и он, легко вытащив на берег довольно-таки вялого арбузного жителя, перевел дыхание и облизал губы. «Боже мой, что это? Что это за Божественный вкус… Неужели это а-арбуз?! Быть этого не может! В чем тут соль?»
Но соли тут никакой не было. Была только сладость. Невероятная, необъяснимая, наполняющая сердце щемящей тоской. Сэр Пармезан настолько привык, что все в его жизни должно быть соленым, твердым и зрелым и основательным, что поверить не мог в то, что сладкий арбуз может вселить в него столько радости. «Все это совершенно беспочвенно», – забормотал он, нащупывая ногой что-нибудь твердое на рыхлой кромке арбузного берега. Он зачерпнул горсть алой жижи и отправил себе в рот. «Невероятно!»

Арбузный житель, тем временем, не совсем твердо стоя на ногах, с широкой улыбкой стал зазывать сэра Пармезана в свое скромное жилище, выеденное в зеленой кожуре арбуза неподалеку. Сэр Пармезан пошел с ним, и, закусив арбузными деликатесами, чуть было не растаял от теплого приема, но вовремя взял в себя в руки – не стоит становиться плавленым сыром раньше времени.

- Скажи, дружище, – обратился сэр Пармезан к своему арбузному знакомому, – неужели вы всегда так весело живете?
Тот икнул, потягивая сладкий арбузный коктейль из трубочки, и сказал:
- В общем-то да, только тонем постоянно.
- Как тонете?
- В море.
- И кто же вас спасает?
- Да каждый раз кто-нибудь находится.
- А почему же вы спасательные круги с собой не берете?
- Бесполезно. Ныряешь, сладость захлестывает тебя с головой настолько, что бросаешь все спасательные круги и кидаешься в самый омут.
- Гм… - задумался сэр Пармезан. – А потом?
- А потом, будь что будет…
- Это же неразумно.
- Понимаю. Только сделать ничего не могу – тянет. Пойдем, нырнем?

Сэр Пармезан поежился секунду-другую, да только сладость арбузного моря настолько потрясла его, что он стряхнул с себя все сомнения и сказал:
- Пойдем.
И они сиганули прямо в алую арбузную бездну с каменистого берега.
- Аааа, тонууу, – закричал через какое-то время арбузный житель.
- Как, тонешь. Тут же неглубоко. У меня дно под ногами. Вставай сюда.
Арбузный житель подплыл к сэру Пармезану и встал, куда тот указал пальцем.
- Ааааа, тонууу, – опять закричал он.
- Не может быть, я же стою рядом. Тут по колено.
- Тону, – истошно кричал арбузный товарищ, и сэру Пармезану пришлось-таки схватить его за руку.
- М-да, – задумчиво протянул сэр Пармезан. – Похоже, вы друзья тонете там, где нам море по колено.
- Похоже.

Вытащил сэр Пармезан его опять из моря, усадил на берег, а сам решил проверить дно. Но как бы далеко он ни заплывал, море все время было ему по колено. В полном замешательстве он вернулся на берег.
- Спасибо, – пробормотал арбузный житель, – если б ты меня не вытащил, худо мне было бы. Оставайся, погости у меня месяц-другой, с семьей познакомлю. Скупаемся еще разок. 

Хотел было сэр Пармезан отказаться от такого заманчивого предложения, да вдруг передумал. Как оставить беднягу одного? Утонет же окончательно.
А пока он думал, арбузный друг его снова улизнул к морю и с криком восторга прыгнул в набежавшую волну. Пармезан – за ним.
- Тонууу, – через минуту закричал тот, – тонууу! Сэр Пармезан подошел к нему почти посуху и сказал:
- Поставь ногу на дно.
- Там нет дна.
- Есть, ставь. Ты просто никогда не пробовал.

И тут произошло невероятное. Арбузный житель посмотрел в глаза своему другу, протянул ногу ко дну, и… оно там было! От неожиданности тот рухнул, прямо где стоял, и чуть было окончательно не утонул, но сэр Пармезан вовремя подхватил его за локоть.

- Дно!!! Тут есть дно! – кричал тот. – Но его же никогда тут не было! Все арбузные жители знают с детства, что стоит опустить ногу в сладкое море, как почва уходит из-под ног!
- Чушь, – ответил сэр Пармезан – я же стою. Да и ты стоишь, смотри.

И тот действительно стоял на ногах, изумленный, пораженный, и что самое удивительное – вдвое более веселый, чем прежде.
Улыбался и сэр Пармезан – он наглотался столько арбузной жижи, что сердце его исполнилось чувств, которых он никогда не знал прежде. Да, он всегда жил основательной жизнью, следуя твердым правилам, и всегда чувствовал почву под ногами, но теперь сладкое арбузное море донесло до него вкус невероятной тайны, неосязаемой, непредсказуемой и невыразимой. Она коснулась его сердца ласковой волной, призывно повелевая забыть обо всем на свете и окунуться в ее бездонные глубины.

И он, выдержанный и зрелый, не смог сдержать восторженных чувств и ринулся прямо в арбузное море. Он плавал, играл и плескался в таинственной стихии, заплывая все дальше и дальше, и, о чудо! Дно вдруг начало отодвигаться от него все глубже и глубже, и вот, наконец, он взглянул в прозрачные арбузные воды под собой и понял, что дна уже нет, и у него не осталось ничего твердого под ногами. Но он не испугался. Он почувствовал, что только теперь, когда ему невозможно опереться ни на что твердое и осязаемое, он впервые в жизни ощутил себя по-настоящему счастливым. «Что же это такое? – изумился он. – Мне не на что опереться, а на сердце так хорошо и спокойно». И откуда-то из глубины пришел ответ: «Кто полагается на осязаемое, не может быть по-настоящему счастлив, потому что тайна бездонна». Благодарно он опустился в объятия ласковой тайны, и та понесла его куда-то в неведомые дали. 

А что же арбузный житель? Он стоял на берегу и тоже улыбался, глядя вслед уплывавшему вдаль сэру Пармезану. Он знал, что однажды вкусив тайну, уже невозможно думать ни о чем другом, кроме того, чтобы еще раз окунуться в ее бездонные глубины. И он смело зашагал вперед, к теплому морю, прыгнул в самую бездну и, о чудо – дно не ушло у него из-под ног! Он спокойно улегся на ласковые арбузные воды, зная, что куда бы ни занесла его тайна, он всегда может опустить ногу и найти под собой твердую почву. Теперь он был в этом уверен. Он встал в полный рост посреди огромного сладкого моря, и то послушно подставило ему свое твердое дно.

***
Сэр Пармезан доплыл до родных берегов, поселился на границе арбузного края и стал каким-то другим. Конечно, он оставался соленым, твердым и зрелым. Но теперь сырные жители стали в один голос утверждать, что он стал каким-то ломким, потерял былую твердость и стал крошиться. Но он не расстраивался – он знал, что тверд не тот, кто ходит по твердой земле, а тот, кто, потеряв почву под ногами, покоится в крепких объятиях тайны.

Персонализм

Когда Феофан Затворник объясняет, что есть молитва, он говорит, что молитва, совершаемая одним умом, не есть еще в полной мере молитва. Молитва начинается лишь тогда, когда после некоторого упражнения ума, с вниманием произносящего слова, к уму начинает подключаться сердце. Если этого не происходит, то молитвы как таковой нет. Произносимые слова должны, в конечном итоге, отзываться в сердце и рождать плоды Духа - мир, радость, долготерпение и т.п.

Бердяев писал о проблеме объективации Бога. Объективации Священного Писания. Объективации духовности. Мы думаем "о" Боге, читаем Писание ради его "изучения" как изучаются амебы под микроскопом, мы называем духовностью все, что угодно, только не пребывание в присутствии Господнем. Мы постоянно "опредмечиваем" то, с чем соприкасаемся. Иными словами, мы убираем из ситуации себя самих, свою личность, своего внутреннего человека, самоустраняемся, взаимодействуем с миром только внешне. И тогда мы, как злые волшебники, превращаем все живое во все мертвое. Писание уже не Живое Слово для того, кто воспринимает его не персоналистично, то есть не соотносит читаемое с текущим своим состоянием. Оно - мертвая буква для тех, кто извлекает из него одни только принципы. Бог уже не тот, в ком "мы дышим, движемся и существуем", а объект, которым можно управлять молитвой, послушанием и т.п. Человек, с которым мы контактируем, уже не живой сосуд Бога, непредсказуемого и непредставимого, а вполне управляемый индивид, на которого мы повесили очередной ярлык (у него дар проповедника, он нуждается в наставнике, а этот вообще чушь несет).

Подходя к человеку, можно подумать: "Он нуждается в том, чтобы ему рассказали о Боге. Как я могу это сделать?" И следующим шагом будет выработка метода вложения в уши этому человеку того, что мы считаем Евангелием. Беда в том, что у нас нет никакой личной связи с этим человеком. Мы не взаимопривязались, не приобщились друг другу, между нами нет ничего персоналистичного. Поэтому все методы будут бить мимо цели. Они - инструмент опредмечивания. Если же поставить на первое место персоналистичное отношение к Богу, Писанию, миру, молитве, человеку, то первой целью будет общение на уровне своего сердца, чтобы образовалась связь. Связь с человеком, связь с Богом, связь с миром, связь с едой, связь с работой, а для этого нужно то, о чем писал Затворник - внимание ума с ожиданием сердечного отклика.

Небесная утварь

Кухонная утварь все никак не могла понять, почему ее называют утварью. У всех имена как имена, а она вдруг утварь. Что за название? Да еще прибавляют «всякая там». Всякая там утварь.
- Никакая я не всякая, – горько думала утварь, – а вполне даже конкретная.
- Да уж, не повезло тебе с именем, – прогудел стоявший рядом холодильник, громко хлопнув дверью.
- Вот бы встретить того, кто меня так назвал, – горевала утварь. Уж я б его спросила почему. – И она звякнула двумя висевшими рядом сковородками. –
- Да что ты расстраиваешься, – успокоил ее как-то противень, – у меня вообще имя противное. Но ничего, живу. Пользу приношу. Хотя многие хозяйки уже видеть меня не могут, до того я им противен.
- Это несправедливо, – ответила утварь, – у порядочных вещей и названия должны быть порядочные.
- А как бы ты хотела, чтобы тебя называли? – поинтересовался противень.
Утварь задумалась.
- Не знаю даже, только от этого имени все внутри должно звенеть, как звенит хрустальный бокал, когда его тронешь ложкой.
- Ну не могу, щас умру от смеха, – зашипела вдруг стоявшая в углу плита, – утварь не хочет быть утварью. Да ты посмотри на себя хорошенько. Утварь ты и есть. Вся старая, донышки закопченные, ручки переломанные, а все в облаках витаешь. Спустись на землю. Пользы б больше приносила, вот и называли бы тебя по-другому. Я вот, например, раньше была просто печкой, а теперь я стеклокерамическая плита с сенсорными переключателями и конвекцией. У королей и то такие длинные титулы не всегда бывают, а меня эвон как чествуют. А все почему? Пользу во мне видят. А ты кто такая? Тьфу.
- И правда, кто же я? – с ужасом подумала утварь, – неужто просто утварь? – И так стало ей невыносимо от этой мысли, что ее сковородки вдруг стали нещадно подгорать, а вода в кастрюлях проливаться на полпути к плите.
- Что-то у меня кухонная утварь совсем пришла в негодность, – жаловалась хозяйка соседке.
- Да выбрось ты ее, новую купишь, – утешила ее соседка. – Только продукты переводишь.
А плита все шипела да подтрунивала над кастрюлями и сковородками:
- Ну что, даже яичницу сжарить не можешь, ууу-тварь.
Слушать это было невыносимо. Только по ночам могла утварь прийти в себя и немного забыться. Подолгу смотрела она в окно на звезды и думала, какие они красивые и яркие. И имена у них небесные – звезды. С таким именем разве можно не сиять.
И вот как-то раз смотрела она в окно на одну маленькую звездочку, которая висела прямо напротив месяца.
- Здравствуйте, – вдруг сказала звезда.
Утварь вздрогнула всеми своими кастрюлями, которые, звякнув, издали характерный хрустальный звон.
-  Скажите, кто вы и как вас зовут?
Что-то сжалось внутри утвари, и она тихо произнесла с дрожью в голосе:
- Утварь.
- Как?
- Утварь. – Она была готова провалиться сквозь землю.
- О Божественная утварь, – произнесла вдруг звезда, – в сияющих недрах которой отражается небо, не могла бы ты выполнить одну мою просьбу? Ибо воистину только Божественное творение может производить такое чудесное благоухание, какое восходит к небесам каждый день из этого окна. Ты смиренно принимаешь в себя все, что кладут в твои сияющие сосуды, и своей кипучей, бурлящей и клокочущей энергией неприметно преображаешь все это в восхитительные яства. Все звезды на небе хотели бы носить твое имя, ведь оно источает дивный аромат. Позволь мне называться небесной утварью.
- Но… - заикаясь, пробормотала утварь, – утварь это вовсе не красивое имя. И потом вы же – звезды, вы так сияете.
- На небе главное не сияние, а благоухание. Здесь и так все сияет. А когда на земле кто-то смиренно принимает в свои недра все, что посылает ему небо, от него вдруг начинает восходить к небу дивное благоухание. Все звезды на небе тогда приклоняются к земле, чтобы насладиться этим дивным ароматом, который так редко достигает небес. Ох как бы и нам хотелось благоухать так же, но для этого нужно спуститься на землю. Ведь благоухать может лишь тот, кто оставил небеса, спустился на землю, испачкался в саже и копоти, а потом, превратил все ниспосланное в небесный пир. Мы же звезды слишком привязаны к небу. Поэтому наш удел – холодное сияние. Но если у меня будет твое имя, быть может, и я когда-нибудь спущусь на землю.
- Ну…хорошо, – пробормотала утварь, – не совсем понимая, что происходит.
- Ура! Теперь я небесная утварь! – заблестела от счастья звезда и вдруг задрожала, закачалась на небе и в следующее мгновение яркой серебряной лентой скатилась на землю.
- И я, и я небесная утварь, – завопили другие звезды, – и вдруг начался такой звездопад, какого еще никто никогда на небе не видел. Миллионы звезд одна за другой падали на землю и кричали: «Я – небесная утварь!»
Засмотревшись на это зрелище, утварь не заметила, как пришло утро, на кухню вошла хозяйка и принялась жарить яичницу.
- Пшшш, – насмешливо зашипела плита, – что, щас опять активированный уголь произведешь? Ууу-тварь.
- Я – небесная утварь, – вдруг раздалось где-то за окном, и плита, дернувшись всем корпусом, с изумлением уставилась в небеса.
А утварь лишь улыбнулась и принялась тихонько поджаривать то, что попало в ее сияющие недра. По всей кухне стал распространяться чудесный аппетитный запах жареной глазуньи.
- Ух ты, как сегодня пахнет, – улыбнулась хозяйка и, подойдя, бросила в яичницу немного свежего укропа.
- А плиту-то надо менять, – сказала она вслух, – что-то дергаться стала.

Пророчество офисных работников

Работа как проклятье знакома нам всем - Бог сказал Адаму: "В поте лица добывать будешь хлеб свой". Работа как благословение известна нам больше по фильмам о творческих людях, у которых не работа, а сплошное удовольствие, или по рассказам. Но я лично не знаю ни одного человека, который был бы от своей работы на седьмом небе.

Люди по-разному относятся к работе: одни говорят, что работа как проклятие это норма. Не надо ожидать ничего другого. Другие говорят (в основном в мотивационных книгах из серии self-help), что работу можно преобразить так, что будешь на крыльях летать. В реальности же этого не получается. Или получается, но не у меня.

Христос сказал странную вещь в отношении работы: "Будьте как птицы небесные, которые не трудятся..." Я подумал, что, может быть, Христос пришел, чтобы хотя бы частично снять с нас это проклятие? Ведь быть как птицы небесные, которые не трудятся - странное повеление в контексте "терниев и волчцев". Если получать плод от земли так трудно, то почему же будьте как птицы, которые не трудятся. Ведь тогда тернии и волчцы заглушат посевы. Надо вкалывать как папа Карло. Но Иисус говорит как бы другое. Не надо "так" вкалывать. Почему?

Тут появляется некая диалектика, противоречие между проклятием Адама и Христовым повелением быть "как не трудящиеся".

Недавно читал один текст о том, как современная рабочая сила в мире 50 % рабочего времени тратит на компьютерные игры в офисе. В тексте рассуждается о том, почему это происходит. В играх люди часто делают то же самое, что на работе, но только с удовольствием. А на работе - скука зеленая. Автор делает вывод: надо преображать рабочие условия в подобие "киберсреды", "виртуального офиса" с аватарами вместо людей, рейтингами, своей валютой и экономикой.

Меня, собственно, заинтересовал основной лозунг этой книги: как превратить работу из зеленой скуки в увлечение. Подумать только! Весь мир озабочен решением проблемы Адама. Тернии и волчцы! Они думают над тем, как снять проклятие...

Люди, которые тратят время на виртуальные игры в офисах, хорошо понимают, что игры - это "другой мир". В нашем же мире действуют законы, которыми ты связан по рукам и ногам: ты должен работать, иначе не прокормишь семью. Мы привыкли, что нас за горло держит страх, что если мы не уложимся в сроки, то умрем с голоду, или будем всю жизнь дворниками или слесарями. Начинается гонка. Простая языческая гонка за хлебом насущным.

Христос же реально предлагает "другой мир". Царство Божие. Там не удушающего страха. Там - "киберпространство", в котором человек верой в Промысел избавлен от привычных пут страха за жизнь. Как геймер в виртуальном мире избавлен от необходимости думать о своих реальных силах, возможностях, страхах, о жизни в этом мире, так и раб Христов забывает о путах "матрицы" и вступает в иное измерение. Он может забыть о себе. Окунуться в мир, играющий по другим правилам. У него появляются другие возможности, соответственно выбранному "аватару". Аватар же ты выбрал сам - это новая тварь во Христе. Внутри нашей ветхой плоти созидается новый человек, которого мы интуитивно чувствуем, но еще не знаем. Он постепенно нам открывается. Имя его - Христос в нас.

Думаю, что страх за свое существование - единое общее свойство проклятия, лежащего на сынах Адама в этом мире. Христос предложил нам избавление от проклятия Адама в притче о птицах небесных и уповании на Промысел Божий. Офисные работники "прозревают" необходимость в преодолении этого проклятия, проводя до половины рабочего времени в виртуальном мире. Они жаждут иного мира, иных правил, где тобой руководит не страх за собственную шкуру, а упование на любовь Божью.

Пара носков

На полке в шкафу жила-была пара носков. И вечно они теряли друг друга.

- Где же моя пара, – все спрашивал один носок, протискиваясь между завалов трусов да маек, – куда она опять запропастилась?

- Вечно его не доищешься, – сетовала его пара, – уже весь дом перевернули.

 Вообще-то рядом валялось много таких носков, потерявших пару, и все они грустно смотрели друг на друга, понимая, что никто другой им, конечно, не подойдет. Бывали попытки собрать пару из похожих носков, но они выглядели как-то нелепо друг с другом и скоро понимали, что без своей пары они ничего не стоят.

И вот лежит носок на полке и думает: «Куда же девалась моя пара? Только вчера мы были на короткой ноге. Помню, вечером нас бросили в стиральную машину. Я долго мялся да крутился вокруг нее – все боялся потерять. А потом как пошла эта пена, глаз и замылился. Больше я ее не видел. Но, может быть, она еще на сушилке. Подожду».

И он подождал, но его пара не явилась ни вечером, ни через неделю. Со временем он привык к обществу таких же одиноких носков, как он. Они лежали грудой в углу полки, потеряв всякий интерес к жизни. Каждый знал, что он, по сути, просто тряпка.

Каждый вечер, когда на полку клали новые свежие вещи, носки без пары тревожно вглядывались во вкусно пахнувшие сорочки, не торчит ли из них хотя бы краешек его пары. Некоторым везло, и тогда счастливчик нередко скатывался без чувств прямо на середину полки, и пару тут же замечали и брали в дело. Остальные завистливо глядели им вслед и вздыхали.

Но счастливые воссоединения длились недолго. Вернувшись с прогулки и повертевшись в барабане стиральной машины, пары частенько снова распадались, и счастливчик снова оказывался в груде носков-одиночек.

- Может, всему виной стиральная машина? – подумал однажды наш носок. – Или сушилка, с которой мало кто возвращается? Где же, в каком месте я ее теряю?

- Вечно вы, носки, места себе найти не можете, – прокряхтела как-то раз старая клетчатая рубашка с полуоборванными пуговицами.

- И то верно, – вздохнул носок. – А что это ты делаешь, – спросил он, увидев, как рубашка методично обматывает свои полуоборванные пуговицы нитками, которые распустились у нее вокруг петель.

- Привязываю к себе то, что все время норовит оторваться. Они, пуговицы, такие – упустишь и не поймаешь. А что я без пуговиц? Тряпка.

Носок задумался.

- Так вот оно что! – вдруг воскликнул он радостно. – Когда-то и мы с моей парой были связаны нитью, но эту нить оборвали! И теперь нас ничего не связывает. Вот почему мы теряемся. Как же нам снова привязаться друг к другу?

- Ясно как, – бросила рубашка, продолжая обматывать пуговицы бахромой, обильно свисавшей вокруг петель, – ты же весь состоишь из нитей. Надо только, чтобы они не вокруг тебя крутились, а протягивались к другому. Потом эти нити сплетаются в крепкие связи. Чем крепче объятья, тем меньше шансов оторваться друг от друга во время большой стирки.

- А что это за стирка?

- Это особо длинная программа, которую выдержать могут лишь те, кто крепко связан между собой.

Носок попробовал оторвать от себя одну ниточку и поморщился:

- Не очень-то приятно.

- Это поначалу. Как только начнешь, войдешь во вкус. А уж когда возникнет между вами связь, поймешь, что лучше этого ничего и нет на всем белом свете.

 И стал наш носок понемногу отдирать от себя ниточки. Сначала одну, потом другую. Встретившись со своей парой, он то и дело протягивал к ней эти ниточки, но нитей было слишком мало, и поначалу они все время рвались. Но он не оставлял дела. И вот, наконец, вокруг него уже висела пышная бахрома. Его паре сначала не очень-то нравился его патлатый вид, но уж больно настойчиво протягивал он к ней свои нити, что она решила тоже протянуть к нему свои и через некоторое время они уже так переплелись, что были не разлей вода.

 И вода их действительно больше не могла разлить. Когда, наконец, настал час большой стирки, они протянули друг к другу все свои нити, сплелись в тесных объятьях и стиральная машина, сколько ни билась, сколько ни пенилась, только крепче затягивала их многочисленные связи.

Помятые, пообтрепанные, они, наконец, выбрались с сушилки и довольные хлопнулись на полку в полном изнеможении – бок о бок.

- Эх, старая уже пара, – сказала хозяйка, перебирая носки, – выбросить что-ли?

Но с минуту поколебавшись, она бережно положила их обратно на полку:

- Нет, оставлю. Эти – особенные, они почему-то никогда не теряются.

Реквием по старому коту

«Женщина, когда рожает, терпит скорбь, потому что пришел час ее, но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир».

Прожив четырнадцать лет, кот умер. Две женщины, мать и дочь, тихо сидели на кухне и со слезами на глазах смотрели на его безжизненное тело. Еще вчера он мог немного ползать, и в какой-то момент даже решил запрыгнуть на шкаф. Он не долетел каких-то двадцать сантиметров и шлепнулся на живот, взвизгнув от боли. На следующую ночь кот вскарабкался из последних сил на диван и там умер. Женщины бережно взяли его на руки и уложили в красивую белую коробку из-под магнитофона. Рядом с ним они положили две розовые розы. Теперь кот лежал перед ними в этой коробке, и они тихо плакали о нем, стараясь найти в своих чувствах хоть какое-то утешение. Но к горлу подкатил ком, и все, что они видели перед собой, говорило им об отсутствии надежды. Они никогда его больше не увидят. От этой мысли становилось невыносимо. Одна из женщин встала, подошла к шкафу и вытащила из нее голубую ленточку, которой обычно перевязывают сверток с новорожденными.
- Пора, – сказала она, собираясь закрыть коробку. Потом она отнесет его во двор и закопает под старым кленом.
- Нет, подожди, – попросила мать. Наклонившись к коту, она стала гладить его по шерстке и что-то говорить. Из ее глаз капали слезы, и одна из них упала на нос кота.
Кот чихнул и открыл глаза. Он лежал в белой колыбели, дно которой было устлано лепестками пахучей розы, и раскачивался, как будто на волнах. Небо было абсолютно чистым, но на него капали большие капли дождя, которыми, собственно, и было наполнено озеро. Он встал, отряхнулся, и посмотрел вокруг. Его сияющая белая колыбель, похожая на ладью, мерно раскачивалась на волнах озера, окаймленного полосой голубоватых гор. Каждая капля дождя, падавшая с неба, делало озеро еще шире и чище, а горы на горизонте – загадочными.
Старая женщина вытерла слезы платком и стала гладить тело кота по спинке. Дождь прекратился, и кот замурлыкал от удовольствия, чувствуя, как ветерок ворошит его шерсть так же нежно, как когда-то бабушка.
Вторая женщина встала, подошла к миске, из которой когда-то ел кот, и взяла ее, чтобы вымыть. Но потом, передумав, наклонилась к коробке, в которой лежал кот, и поставила ее туда, несмотря на то, на ней еще оставались прилипшие кусочки пищи.
Кот повел носом и обернулся, чтобы посмотреть, откуда идет такой приятный запах. Ладью прибило к низкому берегу, и он, с трудом веря собственным глазам, увидел, что в самом центре поляны стоит его собственная миска, полная какой-то еды. Он выскочил на берег и с протяжным криком «Мяяяяу!» ринулся к миске с говяжьим легким.
- Помнишь, его мать тоже любила легкое? – спросила старая женщина, повернувшись к дочери. Та ответила кивком, и достала из шкафа фотографию красивой черной кошки, с белым воротничком и белыми тапочками.
«Мяу», – прозвучало неподалеку, и кот, обернувшись, увидел…свою маму. Он подбежал к ней и стал тереться головой о ее живот. Та стала облизывать его с ног до головы, как в детстве. Но, учуяв запах еды, она оставила свое занятие и поспешила к миске.
Наконец, молодая женщина встала, закрыла крышку коробки и аккуратно перевязала ее голубой ленточкой. Лента голубых гор, окаймлявших озеро, изменила свои очертания.
Постояв несколько секунд в нерешительности, она жестом позвала мать, и обе женщины зашагали во двор. Выкопав ямку под старым кленом, молодая женщина опустила туда коробку, и стала закапывать.
Кот вдруг почувствовал себя маленьким и беспомощным, как когда-то в детстве. Он подбежал к маме и стал искать на ее брюхе соски, как новорожденный котенок. На удивление они там были! Он прильнул к ее пушистому животу и стал сосать молоко.
Через несколько минут под старым кленом уже возвышался небольшой бугорок, прикрытый свежей травкой.

Кот оторвался от груди матери, встал, отряхнулся и почувствовал себя так хорошо, как никогда в жизни. Снова с ясного неба закапал дождь…
Женщины вернулись домой и еще долго сидели, не произнося ни слова. Часы пробили полночь, женщины потушили свет и пошли спать. Мать долго не могла успокоиться, переворачиваясь с боку на бок. «Это ведь только кот», – пыталась образумить она себя. Но почему-то это ее не утешало. Ей казалось, что умер не кот, а, возможно, она сама. Но чувства застыли на чем-то тяжелом, и она ничего не могла с собой поделать. Выпив валерьянки, она снова улеглась в постель и так пролежала почти всю ночь. Под утро она задремала, и ей приснился сумбурный сон. Она лежала под каким-то деревом и неистово орала, как будто в родовых схватках. Она посмотрела на свой живот и удивилась – он был плоский.
«Кого же я рожаю», – мелькнуло у нее в голове. Но боли не утихали, и ей захотелось тужиться. «Тужься, тужься, – ободряли ее какие-то голоса, – немного осталось, вот-вот разрешишься». Потом перед глазами все поплыло. Она увидела, что лежит рядом с бугорком под старым тополем, и подумала: «Какой славный бугорок». На бугорке стояла белая колыбель, в которой шевелилось что-то живое, а вокруг колыбели стояли какие-то люди с мрачными лицами. Все они подходили к ней по очереди и, стараясь говорить спокойно, утешали ее:
«Как жалко бедняжку, и долго он болел? Ничего не поделаешь. А мама его когда умерла?»
- Да что вы такое говорите! – воскликнула старая женщина. Он же живой, да он ведь только что родился! Посмотрите сами!
Но те не слушали ее и все твердили: «Пусть земля ему будет пухом!»
- Очнитесь, безумцы! – кричала женщина. Да откройте же глаза. Вот же он, вот же он, вот же он…
В этот момент она проснулась. «Вот же он» продолжали произносить ее уста, и она с удивлением обнаружила, что на губах ее застыла улыбка. На душе было легко и светло, как будто недавно произошло что-то прекрасное и очень радостное. Вдруг она вспомнила про кота, и на какое-то мгновение чувства ее пошатнулись, заколебались. Но в тот же момент она почувствовала, что мрак уже отступил, и она уже не могла подавить в себе непонятно откуда нахлынувшей радости, хотя и не знала ее происхождения.
С удовольствием выпила она чашку утреннего чая, а в голове ее продолжали звучать слова: «Вот же он…». В кухню вошла дочь и, подойдя к окну, стала смотреть на улицу.
- Смотри, мам, – вдруг сказала она. Старая женщина подошла к окну и посмотрела, куда указывала дочь. На бугорке, под старым кленом лежал маленький полосатый котенок, а рядом сидела маленькая девочка и играла с ним.
- Пойдем, пойдем, – позвала девочку мама, – бери ее на руки, и пойдем домой завтракать. Она уже поела своей травки.
Девочка взяла котенка, и мама и дочкой скрылись за углом дома. Мать и дочь отошли от окна и сели пить чай. С губ старой женщины не сходила улыбка.
- Что с тобой? – нахмурилась дочь. – Что случилось?
- Да так, – проговорила она в ответ, – просто я разрешилась, – и лицо ее озарила тихая, загадочная улыбка.